Война… Какое это страшное слово! Фашисты не бомбили и не занимали наши сибирские села и города. Но почти в каждую семью война принесла горе. Не только на долгие четыре года, но и на всю оставшуюся жизнь. Я помню первый и последний день этой страшной войны.

БЕЗ ОТЦА
23 июня 1941 года мой отец Бакулин Николай Иванович (он работал в колхозе водителем легендарной полуторки) повез из села М-Ишим в райцентр мобилизованных на войну мужчин и молодых парней. Обратно он не вернулся. Через три дня мама пошла пешком до ст. Ужур, чтобы узнать, где отец. Вернулась она на следующий день в одних носках (за 50 км пути натерла ноги в кровь сапогами), села на крыльцо избы и, заплакав, сказала: «Нет больше вашего папки, увезли вместе с машиной на фронт». Нас у мамы осталось четверо. Самой младшей сестренке Гале шел только первый год, старшему брату Толе было 11 лет, мне – 7 с половиной, другой сестренке – 3 года. Лето и зиму мы прожили, экономя оставшиеся запасы муки. Осенью собрали картошку, овощи, капусту. Это помогло прожить зиму и лето 1942 года. От отца получили в августе-сентябре 1941 года всего три солдатских «треугольника». В одном он просил маму: «Учи детей, чтобы они в жизни были грамотными», в последнем – одно стихотворение К. Симонова «Жди меня, и я вернусь». Его все солдаты посылали с фронта своим женам и невестам. Больше от папы мы ничего не получили. Мама работала в колхозе круглый год, за трудодни практически ничего не получала. Весь урожай шел только на фронт. Позднее стала обязательной посадка табака на огородах, который потом сушили и сдавали тоже для фронта, на солдатские самокрутки. Однажды за год работы мама получила всего полмешка неотобранного овса. Принесла домой, бросила мешок на завалинку, села и заплакала: «Чем же я буду вас кормить?» С раннего детства мама приучала нас к работе по дому. Варили картошку. Летом – простой суп из свекольного листа и картошки. Зимой 1942 года умерла исхудавшая от неизвестной болезни младшая сестренка Галя. В селе был один фельдшер, который не смог поставить диагноз, а до райцентра ехать было не на чем.

С 8 ЛЕТ – РАБОТА В КОЛХОЗЕ
С весны 1942 года восьмилетним мальчишкой я пошел работать: пасти отлученных от овцематок ягнят. За эту работу давали так называемую «булочку» – испеченный из пшеничных отрубей «колобок», похожий на булочку. В первый же рабочий день один из ягнят пропал. Вечером я, плача, нес его на руках, подгоняя остальных к ферме. Заведующий фермой, по старости не призванный на войну, успокоил меня, сказав: «Не давай ягнятам есть землю, они это любят. Твой подох, наевшись земли». Летом, когда подросла трава, я уже пас небольшое стадо овец. В жару они сбивались в кучу, не разбегались, как ягнята, когда паслись, на водопой шли организованно. Я часто лежал на траве, подолгу смотрел на небо, по которому медленно плыли белые причудливые облака, и думал, когда же закончится война.
Мой старший брат Толя все лето был на сенокосе – возил копны верхом на лошади. Летом 1943 года, после окончания 1 класса, я также стал работать на сенокосе. Парни постарше на конных граблях собирали сено в валки, молодые девчата накладывали сено на волокуши, а мы, пацаны, подвозили волокуши к зародам, которые укладывали женщины. Вскоре стали появляться мужчины: кто без руки, кто без ноги на самодельном деревянном «протезе». Они помогали женщинам «ворошить» зароды, чтобы дождь не проливал их и сено не гнило. С пустой волокушей из трех молодых березок, прикрепленных к толстой поперечине, к валкам ездили рысью, иногда даже галопом. У коней, исхудавших за зиму от недоедания, были острые хребты, а постланная вместо седла подстилка из старой телогрейки или других тряпок, не спасала конские спины и задницы пацанов от ран. А нужно было за день вывезти не менее 50–60 копен каждому.
Помню, летом 44-го года я установил рекорд – вывез 70 копен (девушки были сильные и споро накладывали). Бригадир подарил всем троим по ситцевому отрезу: девчатам на блузки, а мне мама к учебному году сшила рубашку. Детям трудодней не начисляли.

ВМЕСТО СЛАДОСТЕЙ – КЛУБНИКА
Дважды в день повариха варила «затируху» – так назывался суп с крошками из ржаной муки, и давали еще «колобки» из отрубей. Кстати, отруби доставлялись из Красноярска, куда через ст. Ужур отправляли собранный урожай зерновых. Ребята жили в шалашах, сооруженных из прутьев тальника и покрытых сеном. Шалаши проливались дождем насквозь, одежды хорошей не было, мы замерзали. Свирепствовала малярия, температура поднималась до + 40 градусов. Спасались таблетками хинина, отчего лица у детей после выздоровления становились желтыми. Постоянно мучили фурункулы – болезненные нарывы, которые лечили только листьями подорожника. Хлеба, сахара, конфет за всю войну не видели. Кормились огородом, картошкой. Если картошка зимой замерзнет, сушили, снимали шкурку, толкли в ступке, получали крахмал. Хоть и не чистый, но был пригоден для выпечки сушек, оладий. В лес летом ходили за «пучками» – хорошее съедобное крупное трубчатое растение. Ели сырым, варили. Их и сейчас едят, если попадется на пути. Выкапывали желтые луковицы полевых красивых цветов – лилий, ели как сладость, сырыми. Если варили, то такое блюдо могло вызвать рвоту. На болоте, на кочках собирали полевой высокий и сладкий лук. Ели турнепс – эти корнеплоды колхоз выращивал на корм скоту, сушили брюкву, репу, свеклу. Летом и зимой сладости заменяла ягода клубника. В войну было много нераспаханной земли (целину поднимали в 1954–55 годах), и, наверное, сам Господь, давал летом большой урожай этой сладкой ягоды. Варенье варить было не на чем. Ели свежую клубнику, а на зиму из ягод делали лепешки, сушили в русской печи, а зимой лакомились вместо конфет. Боярку парили в печи, потому что от свежесорванной болело сердце, если с голодухи много съесть.
Зимой угнанные войной с Запада цыгане воровали огородную изгородь (сожгли даже кресты на кладбище, ведь не было мужиков, чтобы с ними разобраться). Поэтому весной «тройкой» запрягались в тележку, сделанную из колес конского плуга, и ходили в лес за молодым валежником, чтобы огородить хотя бы часть изгороди, где посажены капуста и овощи. За дровами также ездили на тележке, но легче было зимой на больших санках, которые делал и недорого продавал старик-умелец. Он же делал из березы лыжи, и ребятишки умели кататься и с крутых гор. Учебный год начинался с уборки колхозной картошки, не менее двух недель. Каждый знал, сколько ведер надо накопать. Передовики первыми получали ломоть черного хлеба, политый свежим медом. Потом получали это лакомство и остальные.

ЗЕМЛЯ СКРИПЕЛА НА ЗУБАХ
Комбайнов тогда не было. Хлеб убирали косилками – «лобогрейками», потом вязали в снопы пшеницу и рожь, свозили к молотилкам. На стерне оставалось много колосков. Весной по полям пускали палы – выжигали стерню. Колоски обгорали, были заметны, и ребятишки собирали их, вышелушивали зерно, жарили или сушили и толкли в ступах для добавки к картошке при выпечке хлеба.
Часто появлялись «объездчики полей» (из числа демобилизованных по ранениям) на лошадях верхом и бичами разгоняли нас с поля. Даже став взрослыми,
мы так и не могли понять, для чего это им было нужно. Мы не доедали и искали зерно, из которого делали настоящий хлеб.
На местах, где осенью стояли молотилки, весной вытаивало зерно. Сырое, вместе с землей мы собирали его, дома отмывали, сушили, толкли в ступе, подмешивали в картошку, и мама пекла хоть какой-то хлеб. В селе был большой пруд и водяная мельница. Маме мельник разрешил смести со стропил крыши накопившуюся годами мучную пыль вместе с земляной пылью. Ее добавляли к картошке при выпечке хлеба (небольших булочек). Правда, земля на зубах скрипела. Но, как говорят, голод не тетка. И этому были рады. Наша любимая бабушка, водившая нас за клубникой, в хлеб добавляла зерна лебеды. Они неприятно хрустели на зубах. Из картофельного крахмала умела испечь маленькие баранки и оладьи. Первый настоящий хлеб мы попробовали только в 1946 году.

ДОМОЙ ВЕРНУЛИСЬ НЕ ВСЕ
Старший брат Толя пошел работать в колхоз постоянно, бросил школу в 6 классе. Впоследствии вместе с мамой Толя был признан тружеником тыла. Мама была награждена медалью «За доблестный труд в ВОВ» с барельефом Сталина И. В.
Рано утром 9 мая 1945 года по селу разнеслась громкая музыка. На клубе был установлен мощный репродуктор. Начали собираться взрослые и дети, собралось все село, никто не скрывал слез – ни женщины, ни мужчины: «Война закончилась! Мы победили!»
За всю войну в село возвратилось около 20 человек – раненых, не пригодных к службе. Каждая семья надеялась, что теперь уж придут и остальные – целые, живые, раненые. Но из ста с лишним односельчан, ушедших на войну, вернулся только каждый третий.
Через наше село проходили дороги на Балахту и Новоселово. Почти каждый день на автомашинах со ст. Ужур возвращались после войны солдаты. Мы, ребятишки, бегали к каждой машине, надеясь, что она остановится и из ее кузова спрыгнет наш папка. Но чуда не случилось. Наш папа пропал без вести вместе с другими сибиряками, защищавшими Москву.
Я часто смотрю 7-й том Книги памяти, где перечислены мои старшие односельчане, отдавшие свои жизни за нашу Советскую Родину. Из семи мужчин, близких родственников папы и мамы, вернулся с войны только один – мамин брат, мой дядя – Докукин Дмитрий Григорьевич. Его грудь украшали орден Славы 3-й степени, орден Красной Звезды, две медали «За боевые заслуги», медали «За отвагу», «За победу над Германией», «За победу над Японией». Старшина Докукин Д. Г. успел повоевать на двух фронтах. К сожалению, он рано ушел из жизни. Четыре года войны подорвали его здоровье, а медицина тогда была не на той высоте, как сейчас. С дядей прощалось все село.

НАКАЗ ОТЦА ВЫПОЛНИЛ
Война лишила нас детства, рано сделала нас взрослыми, научила работать, уважать людей деревни и их труд. Отголоски войны сказались и на нашей юности. Даже в техникуме вместе с сестренкой Ниной мы одевались бедно, не носили костюмов и пальто, питались также скудно. Хорошо жила та молодежь, чьи отцы вернулись с войны. Особенно те, кто жил в городах. Мой брат Толя после войны окончил 7 классов, выучился на водителя и всю жизнь до пенсии работал на грузовой машине.
Моя жена Бакулина (Стадникова в девичестве) Любовь Дмитриевна, 1937 г. рождения, уроженка г. Старый Оскол Белгородской области, уже в начале войны испытала все ее ужасы. При бомбежке города был тяжело ранен ее отец, начальник городского отдела НКВД, оставленный в городе для организации подпольного сопротивления фашистам. Военные хирурги не смогли спасти ему жизнь. Маленькой Любе при очередной бомбежке отлетевшим от стены осколком кирпича была повреждена нога. Из-за этого Люба не смогла больше посещать балетный класс. А обезображенная нога никогда не давала забыть эту проклятую войну. Я это знал и чувствовал, что для женщины это драма на всю жизнь.
Я выполнил наказ отца моей маме, чтобы ее дети были грамотными. С отличием закончил два средних специальных учебных заведения, успешно получил очное высшее образование в г. Москве. На протяжении 30 лет службы Родине не запятнал свое имя. Я никогда не забывал, какой дорогой ценой наша мама в военное лихолетье смогла поднять нас, троих детей, воспитать нас достойными людьми. И никогда не забывал, за что отдал свою жизнь мой отец. Жаль только, что не знаю, где его могила или где он засыпан землей от взрыва снаряда или бомбы. На сельском кладбище об отце напоминает мраморная мемориальная плита, установленная мною на оградке маминой могилы.
Я много раз стоял у Святого огня на могиле Неизвестного солдата у Кремлевской стены и каждый раз не мог сдержать слез.
С глубоким уважением к тем, кто приближал Победу над фашистским зверьем на фронтах и в тылу.

А. Н. Бакулин,
подполковник
милиции в отставке,
Почетный ветеран ОВД Красноярского края


Комментарии:

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ