Из выдуманных записей Юрия Гагарина
Накануне Дня космонавтики дивногорцы старшего возраста вспоминают, а молодое поколение узнаёт об одном из самых знаковых событий в истории города – визит первого космонавта Земли Ю. Гагарина. Сколько раз об этом рассказывали «Огни Енисея», не сосчитать. А сегодня мы предлагаем читателям представить, что мог бы чувствовать, о чём думать в связи с этим событием сам Юрий Алексеевич.
Когда я вернулся из космоса, мне казалось, что самые яркие звёзды остались там, за иллюминатором. Но спустя два года Сибирь доказала: я ошибался.
25 сентября 1963-го. Вертолёт бросает из стороны в сторону, а за окном – словно гигантская акварель: тайга, горы, и Енисей, разрезающий землю серебряным клинком. «Там, внизу, люди строят ГЭС мощнее всех моих «Востоков», – подумал я, прижимая к груди букет алых гвоздик. Цветы были для школьников Дивногорска, но первыми меня встретили не они.
На площадке Красноярской ГЭС пахло бетоном и железом. Бригадир, мужик с руками, как корни деревьев, сунул мне лопату:
– Держите, Юрий Алексеевич! Матросовская.
Рукоять была теплой, будто Александр Матвеевич сам только что её отпустил. Я крякнул, вгрызаясь в груду раствора:
– Зарплату – в фонд мира!
– Половину! – огрызнулся прораб, и толпа загудела смехом.
Бетон лип к сапогам, ветер свистел в ушах. «Из космоса Енисей – ниточка, а здесь – титан», – мелькнуло в голове. Краны тянулись к небу, как стартовые мачты, а люди в касках казались армией, штурмующей будущее. Женщина в комбинезоне, бетонщица Мария, вдруг смутилась, когда я заметил её смоленский говор:
– Красавицы у нас только на Смоленщине родятся! – подмигнул я, и она залилась румянцем, как девчонка.
В Дивногорске пахло хвоей и детством. У школы № 2 меня обступили пионеры. Девочка с косичками, Лида, сунула в руки охапку полевых цветов:
– Это… из оврага… – прошептала, а я поймал в её глазах тот самый восторг, что видел в зеркале 12 апреля 1961-го.
В мастерской мальчишка лепил из глины ракету с кривыми крыльями:
– Это «Восток-2»? – спросил я.
– Нет, – серьёзно ответил он. – Это корабль, на котором я к вам прилечу.
Потом был теплоход «Некрасов». Капитан, морщинистый, как скала, вдруг предложил:
– Рулите?
Штурвал дрожал, будто живой. Енисей кипел под днищем, солнце слепило глаза. «В невесомости тише», – хотелось сказать, но ветер унёс слова.
На слёте строителей пионер Володя повязал мне галстук. Его пальцы дрожали, узел вышел кривой.
– Держи, – вручил я ему свой нож. – Чтобы мечты рубить, как тайгу.
Перед отлётом вручили медвежью шкуру – шерсть колючая, когти словно из стали.
– Зверь сам к людям вышел, – сказал охотник. – Чуял, для кого.
Вертолёт взмывал, а я смотрел на огни стройки, таявшие в сумерках.
«Космос не там, – понял я. – Он здесь. В этих людях, что роют землю, учат детей, рубят лес. В их упрямом «завтра», которое крепче бетона».
И когда стюардесса спросила, не замёрз ли я, я лишь улыбнулся, кутаясь в медвежью шкуру. Сибирь грела сильнее скафандра.
P.S.
Штурвал «Некрасова» всё ещё в музее. Говорят, если приложить ладонь, можно услышать, как Гагарин смеялся, держа курс против течения. А ещё – как он шептал, глядя на Енисей:
– Вот она, моя вторая орбита…
